В последнее время суперактуален запрос на ценности рода и семьи. Есть даже Русское Общественное Движение — аббревиатуру составьте сами. Фильм «Бедные родственники» — о том, как разрубленное тело народа срастается, невзирая на все жульничества, обломы и хитрости властей, — начинает триумфальное шествие по экранам. «Родственники» — обобщающее слово Павла Лунгина при длинном ряде однородных членов, которые наше кино выстраивает еще с насквозь фальшивой михалковской «Родни» (1982): «Мой американский дедушка» — «Американская дочь» — «Мама» — «Папа!» — «Брат» (1 и 2) — «Сестры» — «Свои». Как правильно писала Виктория Белопольская, инстинкт родства — последний, который вообще остается. Падают идеологические скрепы, исчезают интеллектуальные совпадения (поскольку интеллектуальная жизнь сходит на нет) — и правит бал дремучий, темный, древний корень: та самая родовая общность. Этот мне брат, а вон тот — не брат.

Почему русские националисты абсолютизируют род — понятно. Для них ведь главное — аморализм: чтобы никакой морали вообще не было. Данный человек близок мне не потому, что я думаю, как он, или мне нравятся его сочинения, нет: я должен любить его, не рассуждая, потому что он из моего города, моего этноса. Отношения «свой — чужой» строятся в этой системе на том, что своих не выбирают. Но любопытно, что этот родовой патриотизм национального извода, при котором понятие «свой» выше понятия «пристойный», а в основе любой оценки лежат архаичные ценности (знатность, возраст, лицевой угол), теперь постепенно распространяется и на прочие части идеологического спектра.